Армяно-азербайджанский конфликт. Война. Когда началось? Не вчера. Публикую рассказ из серии «Дети ХХ века». В моих рассказ всегда подлинные истории и реальные герои.

Любовь Никитина

Погром

Моя мама – армянка. А мы с братом Колькой – нет. Из-за этого факта нашей жизни и произошли те страшные события, которые мне никогда не забыть.В феврале 1988 года мне исполнилось 12 лет, а моему брату было только 6. Он ходил в детский сад, а я в школу, и мы жили в Сумгаите. Наш папа был азербайджанец, и мама с ним развелась, когда Колька был совсем ещё маленький. Я папу помнила, а Колька совсем не помнил. Он помнил только папиных бабушку с дедушкой, которые жили в селе, потому что когда мама вышла на работу в свой ОВИР, они забрали его к себе, чтобы он рос у родных, а не в саду на пятидневке, как хотела мама. Он там прожил четыре года, и осенью 1987 года мама поехала его навестить и забрала его оттуда. Он не говорил по-русски, не говорил по-армянски. Мы с мамой его не понимали, и он замолчал. Так и был почти немой мальчик. Мама очень переживала, но надеялась, что это пройдёт. Она отдала его в русский детский сад, для чего ей пришлось дать большую взятку, чтобы его устроить. Я тоже училась в русской школе, мы дома говорили на русском, а по-армянски я знала всего ничего. У нас в школе и во дворе все говорили по-русски, и не имело значения, кто какой национальности. Я вообще об этом никогда не задумывалась. Мама была не бедная, она была начальником Отдела виз и регистраций, большим человеком в нашем городе. Как она стала таким начальником¸ я до сих пор не знаю, но думаю, что это ей её комсомольское прошлое помогло. И ещё она была членом партии. У нас было много красивых вещей, полученных мамой в подарок от разных людей, и ещё были деньги, которые мама держала в свёртке, а свёрток она время от времени прятала в разных местах нашей двухкомнатной квартиры в хорошем доме. Раньше, до Коли, она их держала на сберегательной книжке и говорила мне, что копит их мне на свадьбу и на приданое. А потом копить перестала, все их постепенно поснимала и сложила в свёрток, который перевязала шпагатом. Это произошло, когда на улицах, в школах и в учреждениях стало твориться что-то непонятное. Люди стали часто ссориться и в ссорах обвиняли друг друга, называя национальность. Один раз в школе мне тоже одноклассник сказал, что скоро всех армян будут резать. Я не то чтобы испугалась, но маме об этом сказала. Мама меня обняла и велела не обращать внимания, но я-то видела, что она испугалась. Один раз я слышала, как она с подругой тётей Евой обсуждали, ехать или не ехать. А если ехать, то куда. Маме было жаль терять такую хорошую работу, которая ей не за красивые глаза досталась. Так и сказала – не за красивые глаза. А тётя Ева сказала, что глаза у мамы такие красивые, что за них можно не только должность и квартиру получить, но ещё много всего. Мама и вправду очень красивая, это все говорят. А вот мы с Колькой – не очень. Мы на отца похожи. А мама взяла и поменяла нам всем фамилию на армянскую, потому что готовилась к отъезду. Но мы не успели. Когда в нашем городе начались бесконечные митинги, стало страшно. На трибуны поднимались разные люди и рассказывали, как армяне убивают и издеваются над азербайджанцами в Нагорном Карабахе, в самой Армении, выступали беженцы-азербайджанцы и рассказывали такие подробности, что им нельзя было не верить. Они ведь пострадали, лишились всего: домов, квартир, имущества, а некоторых просто убили. Толпы орали «Смерть армянам!». Так продолжалось несколько дней. Уехать уже было нельзя – не продавались билеты. Мама перестала выходить на работу и не выпускала нас из квартиры. Никому не открывала дверь и не разрешала мне играть на пианино, а Кольке бегать и прыгать по квартире. Днём 27 февраля пришла тётя Галия, которая когда-то с мамой вместе училась в институте. Она долго стучала в дверь, пока мама, стоявшая под дверью, не услышала её голос и не открыла ей. Тётя Галия вломилась к нам в квартиру и с порога сказала: — Я думала, вы уехали. Забежала на всякий случай. Спросила внизу во дворе у соседей, а они сказали, что вы дома сидите и не выходите. Ты с ума сошла, Аида! Что ты сидишь? — А что мне делать? – заплакала мама.- Перестань плакать. Сейчас же. У тебя дети, напугаешь до смерти. Собирай вещи, самое необходимое: документы, драгоценности, деньги, всё что есть, и вечером, как только начнёт темнеть, не позже, поняла, как только начнёт темнеть, выбирайся с детьми из квартиры и иди прямо ко мне. Не жди до полной темноты. В сумерках, не раньше и не позже. Я за вами прийти не смогу, но буду вас ждать. Я вас у себя укрою. — А Зохраб знает?- Я не говорила ему, если ты об этом. — А как же?- А так же. Собирайся, — и она ушла. Оставшиеся два часа мама лихорадочно хватала то одно, то другое. Я ей не помогала, просто сидела и тряслась от страха. Потом мы взяли два узла с вещами, собранными мамой, драгоценности мама положила в носовой платок и дала его мне, он был завязан шнурком, и мама повязала мне его на шею, под платье. Мама велела нам разуться, а обувь взять в руки, и мы вышли из квартиры на цыпочках. Дверь мама запирать не стала, чтобы не хлопнул замок. Мы спустились с нашего третьего этажа, никого не встретив, все сидели по своим квартирам. До дома тёти Галии хорошим шагом мы бы шли пятнадцать минут, а тут мы добирались не меньше часа, прячась за кустами и перебегая открытые места. На улицах было уже темно, и какие-то люди, мужчины, группами стояли или проходили, приглушённо разговаривая. В руках у них были разные предметы, в основном палки и железные пруты. Дом тёти Галии не светился окнами, вся улица будто вымерла, людей на ней не было. Мы подошли к воротам и постучали. Железная дверь немедленно распахнулась, как будто тётя Галия ждала под дверью, она втащила нас за порог и сразу же закрыла дверь, медленно и осторожно. — Вас никто не видел? – спросила она каким-то не своим голосом.- Кажется, никто, — также сдавленно ответила мама.- Идёмте. Да не в дом, — сказала она, когда мы развернулись в сторону крыльца. Она направила нас к сараю, а там был открыт погреб, в котором запасливый и хозяйственный муж тёти Галии хранил вино и всякие деревенские припасы от родственников. Она передала нам ведро для туалета, воду в бидоне, лепёшку, мы спустились, и она закрыла погреб. Мы слышали, как она что-то двигала туда-сюда. Я поняла, что она закрывает люк погреба, чтобы его не могли увидеть. — Мам, а если нас найдут? – спросила я, стуча зубами от страха и холода. Мы не взяли ничего тёплого, кроме того, что было на нас надето — не догадались. Да и не думали, что будем сидеть в погребе. Наш февраль на улице — это совсем не то, что февраль в погребе. — Да нас и искать не станут. Роза, успокойся, это всё паника. Посидим одну ночь, а потом всех бандитов выловят, и мы вернёмся домой, — успокаивала меня мама. Колька только таращился на нас своими большими сливовыми глазами и ничего не говорил, как всегда. В погребе мы просидели три дня. Тётя Галия приходила два раза в день, спускала нам вниз еду и воду, а наверх подниматься не разрешала. Она принесла нам старые шубы, одеяла и пальто, мы на них спали и укрывались ими. В погребе было холодно и тесно, можно было только сидеть, ходить было негде. Когда нам разрешили вылезти, мы узнали, что в городе много военных и милиции, которые ни во что не вмешивались, и тогда бандиты стали нападать на них. Убито и изувечено много армян, разграблены их квартиры и дома, морг переполнен. Трупы валяются прямо на улицах, с распоротыми животами, отрубленными руками, ногами, головами. Их ещё не убрали, и к ним боятся подходить. Улицы пусты, все сидят по домам, на улицах только банды каких-то людей, говорящих только на азербайджанском. Счёт раненым военным идёт на сотни, потому что сначала у них не было оружия вообще, а потом было, но им запрещено было пускать его в ход. И на них нападали именно для того, чтобы завладеть оружием. А что сделаешь, если на двух-трёх человек военного патруля, которому запрещено применять оружие, нападает двадцать-тридцать, да даже десять бандитов с палками и арматурой? Ничего не сделаешь, поэтому так много раненых военных, и так много оружия попало в руки бандитам, и они начали пускать его в ход. Тётя Галия сказала, что всех армян, которые хотят, чтобы их защитили, собирают на центральной площади возле Дворца культуры энергетиков, что напротив горисполкома. Тётя Галия хотела, чтобы мы пошли туда. Мама заплакала. Ей было страшно идти по улицам, мне тоже. — Ты не можешь сидеть в погребе вечность, Аида. Квартира твоя, скорее всего, разграблена, да и опасно в ней находиться. Что ты будешь делать? – спросила тётя Галия. — Отвезите меня с детьми на военный аэродром, — сказала мама.- А что, это хорошая идея, — немного подумав, сказала тётя Галия. – Завтра. Я ещё всё узнаю, что там. На другой день муж тёти Галии дядя Зохраб на своей машине отвёз нас на военный аэродром, на который нас не пустили, но у ограждения которого расположилось много людей. Они сидели на узлах, а иногда просто на картоне или на земле и молчали. Мы тоже сели на свои узлы. Через два дня всех, кто ждал, погрузили на военные самолёты, и мы взлетели, взяв курс на Москву. Приземлились на военном аэродроме. Там нас посадили в автобусы и отвезли кого куда – в пустующие дома отдыха, пионерские лагеря, турбазы, общежития. Нам дали комнату и кормили три раза в день в столовой. Денег не спрашивали. Мама решала с документами, жильём, пропиской, работой, приходила нервная и усталая. Я ни о чём не спрашивала. Страшно было спрашивать, страшно было разговаривать, страшно было выходить на улицу. Мы не учились, и я была этому рада. Мы прожили в этой комнате в общежитии в маленьком подмосковном городке до конца учебного года. Потом мама нашла работу и сняла комнату в общежитии в Москве. Работа была очень хорошая, потому что ночная. Днём она была с нами, а ночью уходила мыть полы в большой продовольственный магазин. У нас была еда и одежда, а в комнате было тепло. Осенью я пошла в школу снова в шестой класс. Мама не велела мне рассказывать ничего о том, что с нами случилось, ни с кем не дружить, никого в гости не звать и ни к кому в гости не ходить. Колю тоже отдали в школу в первый класс. Ему повезло с учительницей, которая ставила ему тройки и никогда не спрашивала у доски. Постепенно он начал говорить по-русски, и у него получалось всё лучше и лучше. Мама искала связи, родных, знакомых, и через пять лет новая знакомая, Лола, москвичка, у которой из Узбекистана в Москву прибежали мама и брат, помогла ей устроиться в научно-исследовательский институт начальником отдела кадров. Я закончила школу, институт, а брат — ювелирный колледж. Мы живём в своей квартире в Москве. Здесь много разных людей, здесь никому до тебя нет дела. Здесь можно быть армянкой, и тебя за это не убьют. Прошло 30 лет, но на вопросы, которые я задавала себе все эти годы, нет ответов. Почему так произошло? Кто в этом виноват? Почему власти нас не защитили? Можно ли было этого избежать? Где был наш отец? Советский Союз, где все нации были равны и не враждовали, ещё существовал. Он продержался ещё три года. Мы были первыми жертвами геополитической катастрофы. Я знаю только одно: мне не жалко страны, которая не может защитить своих детей.

Leave a comment

Your email address will not be published.


*